В Бетховенском зале большого театра завершится цикл концертов, посвященных 120-летию Пауля Хиндемита

Аида ВоробьёвaАвтор:Аида Воробьёвa

В Бетховенском зале большого театра завершится цикл концертов, посвященных 120-летию Пауля Хиндемита

Цикл концертов 120-летию Пауля Хиндемита. Вам зал большого театра

Так, что я попал только на третий — последний концерт из цикла, посвященного 120-летию Пауля Хиндемита.

Организатор и идейный вдохновитель цикла — Борис Лифановский — хорошо знает мое отношение к музыке ХХ века, и, несмотря на весь свой энтузиазм, даже не пытался настаивать на приглашении. Я признаю, вечером 5 марта, я просто доказал, что является бесплатным, и совершенно случайно… Но — случайно ли?

Есть ли в жизни случайные «случайности»? У людей, настроенных на чтение собственной жизни, как на вдумчивое проникновение в нее увлекательнейшую историю канву, — нет. Нет, конечно. И этот вечер стал по-своему переломным. Так как в настоящее время для меня стал поворотным лекции по славянской акцентологии Владимиру Антоновичу Дыбо, когда я понял, что никогда я не был филологом этого класса, который стоит филологии как науки.

Стравинский назвал внутренних (структурных, художественный) мир музыки Хиндемита — «физиологии инструментальный звук». Пауля Хиндемита, который играет почти на всех инструментах, для которых пишет музыку, буквально наслаждался «звукопроизводством», что делает его произведения как-то были и считаются конвейерное-технологичными. Возражать на это заявление не на что и незачем.

Хиндемита получал радость от самой физиологии инструментальный звук, вступавшего в диалог с сакральными космических созвучиями если не самого Бога, то уж Вселенной точно. И порядок цифр «1-2-4-6» можно сказать, посвященному больше, чем обычные слова, но по-прежнему меньше, чем Музыка. Скорее, этот диалог, который Хиндемита вел со Сферы, в которых допущена.

В «Камерной музыки № 3 для виолончели и ансамбля солистов» слышен стремительный «трепанация» гармония. В этом вмешательства во внутренний мир творчества нет ни капли садизма. И даже хирургические сладострастием это не назовешь. Что в этой музыке, перекинувшей мост от Берга к Шостаковичу? Сокращений? Экзальтация собственного со-причастие? А кто-то мне,-приглашает спросил? Эта готовность проговорить, очевидно, не боясь показаться банальным, — откуда и почему?

Травма, нанесенная культуры первой половины XX века, — это ничто по сравнению с captcha ощущение гармонии, буквально впивавшимся в радугу из всех композиторов, которые взяли Первой мировой. Не все держат оружие в руках, но все чувствуют, чудовищный шаг непостижимого. Преклонение перед мощью Неописуемого и Непонимаемого не могут вписаться в гармонию музыкальной эстетики XIX в. Хиндемита не только не была исключением. Он — апологетом. Даже не пытавшимся противостоять. Скорее, наоборот, — настаивавшим.

Достаточно вспомнить его «Художника Матиса», чтобы понять: эту фантастическую преданность контакт эстетики XIX века с эстетикой XX века мы не слышим даже самые непостижимого и недостижимого композитор, пробившего брешь в отчаянии первой трети прошлого века, как с. Прокофьев.

Ощущается как внутренняя форма произведения Хиндемита — точно имени Прокофьева приходит на память, но по формальным признакам не только Отрицает, но даже Стравиниский знакомы с Хиндемитом, не удосуживают композитор с присутствием в его произведениях. Только Шостакович. В Моцарта и Бетховена, через Баха и Глинку, но это все, на Шостаковича — последний русский гений ХХ века…

Как это возможно? Я вам не скажу. Очевидно, что это ощущение грубо субъективно. Но для меня это так. И почерк. И метацитаты. И стиль. «Болт». Это был «Золотой век». — Пятая симфония. Невероятно «соавторство» и «созвучание» — в течение года и войны. Как это возможно? Почему это возможно? Молчание. Мысль отступает, дает волю Познания. И здесь уже…

Как можно описать красоту Одиночества, через звук Космоса? Кому дано? Почему именно Хиндемита в свой Концерт для фагота и гобоя с струнными вдруг передать непостижимую музыку Вселенной? Даже не так: ощущение законы вселенной. Потому что тогда не было математических структурированные программы, которые дают согласие, чтобы создать на основе астрономических параметров. Что дает силы и способности человека не только слушать, но передает то, что слышит, может быть (и должно быть?) только Бог?

Медиумная компонент творчества сегодня недооценивается грубо и глупо. Насколько мне известно, наиболее скепсисом в адрес любого упоминания о Божественной природе Творчества, заражены сами Художники. Непонимание того, что и как они «морфологизируют», человека, наблюдающего результаты этой метафизики со стороны, часто вызывает приступы плохих отчаяния.

Достаточно вспомнить «Симфонические метаморфозы тем Вебера» Хиндемита… и Кому только в голову назвать эту музыку является технически сложной для восприятия? В ней — вся кристальная простота устройства вселенной-это отражение того, как Ньютон и Менделееву ни в какой «сон», никогда не мечтал ни в какую голову никогда не стукнуло. Ученый не воспользоваться. Философу — дано, но в случаях редчайшего самоотречения. Священник? Много ли таких мы знаем? Ни один? И это правда. А вот Художник…

Хиндемиту оно было дано. За что, зачем, почему — не нашего ума забота. Расслушать. Различить. Распознать. Наша беда, что мы не можем. Но и не видеть того, что «там-внутри» — не может. Вы можете. Но — не так.

При классической гармонии начинается диалог сама с собой, и взаимодействовать с другими, заоблачной для нашего понимания. И то, что это Знание оказывается доступным композиторов, а не физикам и астрономам, лично для меня загадки не было. Знаний (не информации, не является сфера научно анализируемого понимание физиологии мира, и — Знание) — это всегда область Божественного. И люди, привязанные к оккультно-языческому десакрализованному отношение к природе творчества, всегда рискуют потерять суть. И, не чувствуя этих рисков, нужно потерять. И, видимо, слава Богу.

Моцарт стал первым медиумом, которые Человечество «запеленговало». Связи Моцарта с Хиндемитом был посвящен один из концертов. Я присутствовал на месте, где творчество Хиндемита «запараллелено» с творчеством Баха.

Стройность и строгость Четвертого Бранденбургского концерта не вписывалась, но врисовывалась, накладывалась на всю программу, зияющие «озоновой дыры», которая превратилась в а-ля-мажорный концерт Баха для гобоя д’амур. Восторг зал правда виртуозной игрой Сергея Лысенко, но лично для меня, являются окончательными и полнейшей неожиданностью для музыки Хиндемита и ее место в истории Человечества стал концерт для фагота, трубы и струнных.

Сочиненный в 1949 г., этот концерт редко выполняется и практически недоступен в интернете. Но именно этот концерт может рассказать многое не только для музыки Пауля Хиндемита, но и для всей музыки ХХ века. В этот продукт и первый полет человека в космос, и отчаяние сексуальной революции 60-х годов, и наша сегодняшняя неприкаянность. Как все это можно передать — не ясно. Известно, по словам великого Оскара Уайльда, что настоящая Музыка — «всегда в прошлом». Очевидно, не всегда. И если Паулю Хиндемиту должны были оставить свой след в истории музыки, то лично для меня этот отпечаток на это откровение: иногда, очень редко и не для всех, Музыка говорит о Будущем.

После того, как построены фразы в этом концерте, в диалоговой эквилибристике двух солирующих инструментов — фагот (Андрей Рудометкин) и трубы (Алексей Корнильев) — мы слышим физических спор, потом конфликт и, наконец, победоносное «освобождение» трубы от «морализаторства» фагота. Как это происходит и почему не все его слышат, я не знаю. Но то, что для меня в этом продукте раскрылось все, что проливает свет на природу «невоспринимаемой» музыка ХХ века, остался в памяти разжеванной легкостью, едва ли не сдержанный прозрачности и шокировало.

Может быть, музыка Хиндемита — точно не музыка ХХ века. Так, произведения Вагнера для нетренированного уха звучат как экстрасовременное откровение, «созданных» позавчера, а I концерт Чайковского студентов вызывает ассоциации с музыкой Орфа и Грига, с опусами Шостаковича… Так и «Траурная музыка» для альта и струнных Хиндемита, медитативной текстуру, которая лишена шопеновской отчаяния, звучит для нас, не вчера, не пережитым и даже не сегодняшние откровения. Она звучит рассказ о прошлом, что я думаю на человек — всегда вперед.

Александр Курмачев

Об авторе

Аида Воробьёвa

Аида Воробьёвa administrator

Оставить ответ