Российской переполох в «Хованщине» показывает одновременно верно и обтекаемо

Аида ВоробьёвaАвтор:Аида Воробьёвa

Российской переполох в «Хованщине» показывает одновременно верно и обтекаемо

В спектакле «Хованщина» история России происходит в огромном амбаре. Фото — Олег Черноус

Опера Мусоргского поставили дирижер Александр Лазарев и режиссер Александр Титель.

Постановка «Хованщины» в Музыкальный театр им. Станиславского и немировича-данченко лишено исторической достоверности — вместе с тем Александр Титель не стал и переодевать героев оперы Мусоргского в современные куртки, так как он сделал это в недавнем екатеринбургском»Борисе Годунове», где пытается представить на предстоящем будущем России, исчерпавшей запасы нефти.

«Хованщина», один из крупнейших русских исторических опер, неизбежно воспринимается в контексте текущей темпера — вместе с тем, каких-либо признаков современности в пьесе нет. Все актуальные заботливо возможно, все острые углы сознательно стесаны, каждой исторической специфики отклонен внутренним цензором до такой степени, что возникает основательная путаница.

В опере Мусоргского стрелков борются с петровцами, старообрядцы с никонианцами, старое и новое. Разница исходящих и наступающей эпохи четко подчеркнул контрасты между архаичной музыки старообрядцев и удалыми песнями категоризации, с одной стороны, и маршевой музыки петровских сил — с другой. Однако на сцене стрелков обряжены (художник по костюмам Мария Данилова) в алые кафтаны, как на картине Сурикова, но не носят бород. В отсутствие последнего командира стрельцами князь Иван Хованский оказывается весьма напоминает именно Петр Первый, а вся рассказанная Мусоргским сказка уходит в историческое никуда.

В постановке Тителя некоторые российские смысла говорить против других, исторической хроники, превращен в картину всеобщей неприязни, лишены мотивации. Здесь не до дискуссии с европейцами — эпизод с Пастором купирован. Однако в финальной сцене раскольников, решившиеся на подвиг самосожжения, как сапоги, стоял в центре огромного сарая, в котором проходит все действие (художник-постановщик Владимир Арефьев) и чувствовал, что смерть ждет где-то снаружи, так напоминает декорации для трагедиях Второй мировой войны — в Хатыни или Едвабне.

Но огонь не зажигает, и враг не придет — возможно, его придется ждать еще несколько веков; и в то время как над сценой повисает одинокий женский голос (конец неоконченной оперы, сделанная композитором Владимиром Кобекиным), жаловаться сразу все проблемы России — прошлое и будущее.

Такой постановочный стиль, определенно точно отражает современность, и в этом смысле Театр. Станиславского и немировича-данченко право претендовать на лидерство — так же, как, скажем, в 90-х гг. на такое лидерство может претендовать театр «Геликон-опера», где каждый политический поворот в сюжете автоматически превращался в сценку из телевизора.

Во многих эпизодах работы Тителя выдает руку большого мастера. Особенно впечатляет во второй половине спектакля, проникнутая страхом накатывающихся репрессий. Хованский гнить в своих покоях, силясь отвлечься от гнетущих мыслей, песен, водки, персидками и тех армянских музыкантов, терпко-причем тему Мусоргского.

Сильно поставлена на сцене ссылки Integrator: обыск, из-за кулис летают пакеты запрещенной литературы, затем выволакивают самый принц, и первое, что он видит, — труп Хованского. Имеют место и постановочные странности: например, в последние несколько секунд, что Хованскому еще остается жить, под столом отказов, карлица — это привлечение отвлекает внимание зрителя, эффект неожиданности, убийство оказывается смазан.

Это происходит и в ряде других случаев: Досифей, чье появление на сцене ссоры отца и сына Хованских задуман как внезапно, почему-то выходит раньше и рывком прохаживается, ждет его реплики. Сцены и картины не по очереди, а вложены друг в друга — что само по себе впечатляет, но часто вступают в противоречие с музыкой.

Музыкальное решение спектакля также оставляет двойственное впечатление. Выбрана редакция Шостаковича, вместе с тем, из нее удалены идеологических «пропетровский» наклон, оставить относительно партитура, выдающая до комизма знакомы индивидуальный стиль оркестровщика.

Александр Лазарев приводит зрелище, абсолютно надежно и профессионально. Оркестр и хор по большей части звучит фортиссимо — крепко, плотно, гладко, фокусируясь в зал. Вместе с тем лирическим мест не хватает проникновенности: особенно формально очищает всю чувственную музыку Марты. Большинство исполнителей улыбается неважной дикцией: текст должен упустить английский перевод на приборной панели.

Поют артисты кто во горазд: уникальный вокальный стиль дирижер ансамбль им не дают. Лучшая вокальная работа — Дмитрий ульянов в партии Ивана Хованского, она звучит, громко, резко и с оговорками. Хорошо Марта — Ксения Дудникова; здесь сложнее-если в его голосе есть глубина и вязкость, желательно, чтобы еще больше; партия отдана молодой певицы на вырост.

Досифей в постановке нимало не похож на старообрядца — скорее, эдакого генуэзского заговорщика, а Дмитрий Степанович достигает роль, и вообще в гротеск, блея и переигрывая. Я боюсь, что пример с коллеги начали принимать Антон Зараев — ария Шакловитого прозвучала не без разухабистых заметки. Неблагодарные теноровые партии получили упорно старавшимся Валерия Микицкому (Подъячий), Николаю Ерохину (князь Андрей) и Нажмиддину Мавлянову (Голицын).

В небольших женских ролей хороши Мария Пакистан (Эмма) и Наталья Мурадымова (Сусанна). Уморительная сценка соблазнения неправильный Марфой добродетельной Сусанны оказалось интересно посещение камеры в сию юдоль слез.

Петр Поспелов, «Ведомости»

Об авторе

Аида Воробьёвa

Аида Воробьёвa administrator

Оставить ответ