Портрет Генделя

Аида ВоробьёвaАвтор:Аида Воробьёвa

Портрет Генделя

Георг Фридрих Гендель

23 февраля 1685 года родился композитор Георг Фридрих Гендель.

Его называли великим медведем. Он был гигантского роста, широк, дороден; большие руки, большие ноги, огромные предплечья и бедра. Его руки были так жирны, что кости исчезали среди мяса, и образовывались ямки.

Ходил, расставив ноги аркой, походкой тяжелой и раскачивающейся, держась очень прямо, с откинутой назад головой под большом белом парике, локоны которого упорно текла в его руки.

Было длинное лошадиное лицо, с годами сделавшееся упрямый и утопавшее в жире, с двойными щеками, тройным подбородком, толстым, большим, прямым носом, с красными длинными ушами. Он смотрел прямо в лицо со смеющимся огоньком в смелом взгляде, с насмешливой складкой в уголке большого тонко указанный пункт. Вид у него был серьезный и веселый.

«Когда он улыбался,

— говорит Берни,

— его тяжелые и сырые лицо светил свет разума и знаний, как солнце выходит из-за облака».

Он был полон юмора. У «imaginary лукавая простота», заставлявшая хохотать самых серьезных людей, в то время как сам он удерживался от смеха. Никто не умел так хорошо рассказывать разные истории.

«Хороший способ говорить о самых обычных вещах иначе, чем обычно, придавала им приятный оттенок. Если бы владел английским языком так же хорошо, как и Свифт, его остроты отличались таким же обилием и характером».

Но

«чтобы оценить то, что он говорил, нужно было почти прекрасно знал четыре языка: английский, французский, итальянский и немецкий, которые он смешивал воедино».

Это рагу из языков объяснялось столько же его бродячей жизни в молодости, во время скитаний по западным странам, сколько и его природной пылкостью, из-за которой в своих ответах использовал все слова, которые были в его распоряжении.

Он посмотрел на Берлиоза: музыка письмо было для него слишком медленным; хотел бы стенография, чтобы поспевать за своей мыслью; в начале своих больших хоровых произведений он полностью выписывал темы во всех партиях; по пути покидал одну сторону, потом другую, а под конец остался только один голос или даже заканчивал одним басом; он бежал, начатую вещь одним взглядом, откладывая приведение всей совокупности в порядке, а на второй день после завершения одного дела принял уже за других, а иногда писал по два, и это за три вещи сразу.

У него никогда не могло быть терпения Глюка, который, прежде чем писать, начал с того, что

«продумывал на отправление каждый из актов, а затем всю пьесу»,

что

«стоило ему обычно, как он говорил Корансе в течение всего года и чаще всего тяжелой болезни».

Гендель сочинял один акт, не зная еще о продолжении пьесы, и иногда раньше, чем либретто мог успеть написать.

Потребность в творчестве была у него настолько тираничной, что, в конце концов, отрезал себя от всего остального мира.

«Он не допускал,

— говорит Хокинс,

чтобы его прерывали пустыми визитами, а нетерпение освободиться от идей, все время наводнявших его мозг, он держал его почти закрыта».

Его голова не переставала работать, и, весь погруженный в дело, он не видел ничего из того, что окружало его. Он имел привычку говорить сам с собой так громко, что каждый знал, о чем он думает.

А какая экзальтация, какие слезы, во время творчества! Он рыдал, создавая арию Христа: «Не было despised» («он был презираем»).

«Мне рассказывали,

— говорит Шильд,

— что когда его слуга принес ему утром шоколад, часто бывал поражен, видя, как плачет Торговля и смачивает слезами бумагу, на которой пишет».

По поводу «Аллилуйя» из «Мессии» Генделя, сам цитировал слова св. Павла:

«Был ли я в теле или вне тела, когда он писал это, не знаю. — Один бог знает».

Эта огромная туша сотрясалась взрывами ярости. Он чертыхался почти в каждом предложении. В оркестре,

«когда я видел, что он начинает качать его большой белый парик, музыканты принимались дрожать».

Когда хор проявлял рассеянность, он имел обыкновение кричать «Chorus!» чудовищным голосом, заставлявшим вздрагивать общества.

Даже на репетициях своих ораторий у принца Уэльского в Карлстон Хоузе, когда принц и принцесса были не на время, он вовсе не пытался скрыть свой гнев. И если придворные дамы имели несчастье жаловаться болтать в процессе реализации, не только ругался и изрыгал проклятия, но свирепо призвал их к порядку, называя по имени.

«Ш-ш-шш! Тсс!

— шикала тогда принцесса со своим обычным благодушием.

— Торговля плохо».

Но плохой он не был.

«Он был строгим и решительным,

— говорит Берни,

— но совершенно чужды вражды. Наиболее резкие проявления его гнева получили такой оригинальный поворот, который в связи с его плохим знанием английского языка, делал их просто смешно».

Он имел дар повелевать, как и у Люлли и Глюка; и так же, как и они, он смешивал с силой гнева, не допускавшей возражений, это остроумное добродушие, которое умело залечивать раны, нанесенные чужому самолюбию. От смеха создал себе наиболее мощное оружие.

«Во время испытаний был человеком властным, но его замечания и даже упреки были в высшей степени полны юмора».

В ту эпоху, когда метрополитен-Опера представляла собой поле боя между сторонниками Фаустины и Куццони и когда обе примадонны вцеплялись друг другу в волосы в самом разгаре представления под улюлюканье зала, где первое место занимала принцесса Уэльская, — фарс Колли Сайбера, изобразивший на сцене этой исторической битвы, рисует Генделя, как единственный из всех, сохранившего самообладание среди гвалта.

«Я того мнения,

— он сказал,

— чтобы дать им спокойно. Если вы хотите с этим покончить, подлейте масла в огонь. Когда надоест, их гнев упадет сама по себе».

И для скорейшего окончания боя, поощрял его громкими ударами в тарелки.

Даже когда выходит из себя, чувствует, что в глубине души смеется. Да, когда он хватает за талию бурную Куццони, отказывающуюся спеть одну из арий, и тащит ее к окну, угрожая выбросить его на улицу, говорит в шутку:

«О, мадам! Прекрасно знаю, что настоящая чертовка, но я заставлю вас понять, что я-Вельзевул, глава демонов».

* * *

На всю жизнь сохранил удивительную свободу. Он ненавидел всякого рода цепи и находился за пределами официальных обязанностей: не, можно ведь отнести к ним его титул принцессы; больших придворных музыкальных постов и больших пенсий никогда ему не даст, даже после того, как он перешел на английское гражданство; плечо в плечо с ним их предоставлено посредственные композиторы.

Он не пытался угодничать перед ними; о своих английских коллег говорил с презрительным сарказмом. Кажется, малообразованный, кроме музыки, он относился с пренебрежением к для меня и академическим музыкантам. Он не стал оксфордским доктором, хотя и предлагали ему этот титул. Ему приписывают следующие слова:

«Как, черт возьми, мне придется потратить свои деньги, чтобы появиться с этими идиотами? Да никогда в жизни!»

А позже, в Дублине, когда на одном плакате его поименовали «д-Трейд», разгневался и велел быстро восстановить в программах «господи Торговля».

Хотя он был далек от пренебрежения к славе, и в своем завещании позаботился о выборе места его захоронения в Вестминстере, точно указав сумму для того, чтобы поставить себе памятник, он вообще был не с мнением критиков. Маттезону так и не удалось получить от него информацию, необходимую для написания его биографии. Его выходки в духе Жан-Жака Руссо возмущали придворных.

Светские люди, всегда имел привычку мешает художникам, не встречая со стороны последних протеста, раздраженный высокомерным хамством, с помощью которой он держал их на расстоянии. В 1719 году фельдмаршал граф Флемминг написал к мадам де Шуленбург, ученика Генделя:

«Госпожа!.. Я хотел бы поговорить с господином Генделем и сказать ему несколько слов о вас, но для этого не представлялось возможности; я воспользовался вашим именем, чтобы призвать его к себе, но это его не было дома, он был болен.

Мне кажется, что немного взбалмошен, что, однако, не должно быть по отношению ко мне, так как я музыкант… и раз я имею честь быть одним из верных слуг ваших, мадам, а вы ведь самая милая из его учениц. Я хотел рассказать о том, чтобы в обмен на это, смогли дать несколько уроков своему учителю…»

В 1741 году анонимное письмо в «London Daily Post», вспоминает о «явном неудовольствии столько известных и влиятельных господ», отношение к ним Генделя.

См. также:день рождения Мечислава Вайнберга

За исключением лишь одной оперы «Радамисто», посвященной им королю Георгу II, — что было сделано с достоинством, — Торговля отказался от унизительного и полезную привычку отдавать свои творения под эгидой какого-либо лица; и только в последней нужде, подавленный нищетой и болезнью, он решил дать один концерт в форме бенефиса —

«одной из форм,

— по его словам,

— просить милостыню».

С 1720 года. вплоть до своей смерти в 1759 году придется постоянно бороться с аудиторией. Как Люлли, он стал во главе театра, он руководил Академией музыки, старал реформировать, или, скорее, сформировать музыкальный вкус нации. Но никогда не было таких возможностей, как Люлли, который был абсолютным королем французской музыки. И если, как он и откинулся на благосклонность короля, — поддержке не хватало много, чтобы иметь то же самое значение, которое имела для Люлли.

Он жил в стране, не повиновавшейся приказов сверху, в стране не укрощенной государством, а свободной, с фрондирующим настроения, и, за исключением элиты, очень недоброжелательной и враждебной по отношению к иностранцам. А он как раз и был иностранцем, точно так же, как и его король — ганноверец, покровительство которого, скорее компрометировало его, что приносит ему пользу.

Он был окружен прессой из бульдогов с грозными клыками, антимузыкальными писателей, тоже умевшими кусаться, ревнивыми коллегами, заносчивыми виртуозами, труппами комедиантов, поедавшими себя светскими партиями, женским коварством, националистическими лиг.

Он был жертвой денежных затруднений, с каждым днем становившихся все более безвыходными; и пришлось без перерыва писать новые песни для удовлетворения любопытства публики, которой ничего не удовлетворялся, которая ничем не интересовалась, для борьбы с конкурировавшими арлекинадами и медвежьими боями, — писать не на опере в год, как это спокойно делал Люлли, но часто по две, по три на зиму, не считая произведений других композиторов, которые нужно практиковать и соблюдать.

Какой гений занимался когда-нибудь так случилось, что в двадцать лет?

В этой извечной борьбе я никогда не прибегал для умиротворения, сомнительные контракты, ухаживаниям не только с актрисами, но и с их покровителями, короля, князей, памфлетистами и всей кликой, которая ворочает судьбами театров, создает славу или вызывает смерть художника. Не склонил голову перед лондонской аристократией.

Война была упорной, безжалостной, бесчестной со стороны его врагов. Не было таких, даже самых ничтожных средств, которые не пустили в ход, чтобы привести его к банкротству.

В 1733 году в результате кампании в прессе и в салонах, на концертах, на которых Торговля давал свои первые оратории, воцарилась пустота; удалось их убить; уже говорили, от радости, что уныние германии готов вернуться на родину.

В 1741 году дошло до того, что представители высших сфер нанял уличных мальчишек, чтобы срывать со стен домов плакаты о концертах Генделя; и эта клика

«приходила к тысяче других не менее подлых способов, чтобы нанести ему вред».

Торговля, скорее всего, и ушел из Англии, не собирай вещи, вдруг симпатии друг к другу в Ирландию, куда он уехал на год. В 1745 году, после всех его произведений, после «Мессия», «Самсон», «Валтасара», «Геркулеса», интриги против него принял другие формы, что-то ударить, как никогда.

Боллингброк и Смоллет, указывают на то, как некоторые дамы с ума задавали чай, фестивали, спектакли, — что не было принято в пост, в дни, назначенные для концертов Генделя, чтобы отвлечь от него слушателей. Гораций Уолпол находит удовольствие моду посетить итальянскую тогда, когда Торговля давал свои оратории.

Короче говоря, Гендель был разорен; и если позже он закончил тем, что выиграл, это случилось из причин посторонних искусства. В 1746 году, с ним случилось то же, что и с Бетховеном в 1813 году, когда последний написал «Битву при Виттории» и патриотические песни для Германии, поднявшейся против Наполеона: после битвы при Куллодене и двух патриотических ораторий, «Оратории на случай» и «Иуду Маккавея», Торговля вдруг стал национальным бардом.

С этого момента дело его ранее, и травлю нужно прекратить; он стал частью английского культурного наследия: британский лев стал рядом с ним. Но, если Англия не торговалась с ним из-за его славы, она дорогой ценой заставила его купить, а если Торговля не умер на полпути от горя и бедности, что-то в этом виноват не лондонская публика.

Два раза ему упасть, он был разбит параличом, как будто пораженный молнией, на руинах своей антрепризы. Но всегда поправлялся и никогда не уступал.

«Для восстановления их самочувствия, у него было только идти на уступки; но его натура противилась тому назад» («Gentleman’s magazine», 1760)

«Он чувствовал отвращение ко всему, что могло стеснить его свободу, он был бескомпромиссный во всем, что касалось чести его искусства. Своим процветанием он хотел быть обязанным только самому себе».

Один английский карикатурист представил его как «Зверя-обольстителя», топчущего ногами свиток, на котором написано: «Пенсия», «Пособие», «Благородство», «Дружба». И перед лицом бедствия он смеялся своим смехом корнелевского Пантагрюэля.

На вид пустой комнате в одном из своих вечерних концертов он сказал:

«Моя музыка будет звучать лучше».

* * *

Эта мощная природа, эти буйные выходки, эти вспышки гнева и гений сдерживались высоким самообладанием. В нем царил такой безмятежный покой, который отражается в естеств сыновей, которые ушли из сильных и более поздних браков19). Всю свою жизнь он сохранил в своем искусстве этой глубокой проверки.

В те дни, когда умерла его мать, которую он любил, он писал: «Поро», это беззаботное и счастливое оперу. Страшно 1737 году, когда он умирал, погруженный на дно нищеты, окруженный двумя ораториями, бьющими через край радостью и телесной силой, — «Празднеством Александра» (1736) и «Саулом» (1738), так же, как и лучезарными операми — «Джустино», мягко пасторального характера (1736), и «Ксерксом», где видны комикс кишки (1738).

…La calma del cor del сон, dell’alma…
(…Спокойное сердце, грудь, душа…)

поется в конце спокойного «Джустино»… И это в то время, когда голова у Генделя трещала от забот.

От чего триумфа антипсихологам, которые утверждают, что знание о жизни художника интерес для понимания его творчества. Но пусть не спешат, потому что как раз для понимания искусства Генделя существенно то, что искусство может быть независимым от его жизни.

Когда такой человек, как Бетховен, облегчает свои страдания и страсти в творениях, полных страдания и мучения, это не трудно понять. Но то, что Торговля, больной, заброшенный проблемы, создает произведения, полные радости и ясности духа, это заставляет предполагать почти сверхчеловеческое спокойствие.

Как естественно, что Бетховен, готовясь к написанию «Симфония радости», он был парализован Генделем. Он должен был смотреть с завистью на этого человека, который достиг господства над вещами и над собой, которой он хотел для себя и него добраться усилий пламенного героизма. Мы восхищаемся именно теми усилиями: действительно, возвышенное.

См. также:»Хворостовский родился для партии Демона, как принцесса Тамара ― для властительного Синодала»

Но разве мир, в котором Торговля на своих вершинах, не отличается в этом же качества? Слишком известный взгляд на эту ясность духа, как на флегматичное безразличие английского спортсмена:

Едят ростбифом кровавым до отвалу,
Наш Гендель радостно поет и мощь и славу.
(Морис Бушор, перевод H. H. Шульговского).

Никто и не подозревал о том напряжении нервов и нечеловеческой воли, которое было необходимо для поддержания этого спокойствия. В какой-то момент машина раздает. Отличное здоровье тела и духа Генделя расшатывается до основания.

В 1737 году его друзья думали, что разум его навсегда потерян. Такой кризис не был особенным в его жизни. В 1745 году, когда враждебность лондонского общества, обрушившаяся на его шедевры «Валтасара» и «Геркулеса», разорила его во второй раз, его разум снова готов был померкнуть. Случайно найдено и недавно опубликована переписка дает нам необходимую информацию. Графиня Шефтсбери пишет 13 марта 1745 года:

«Я была на «Фестивале » Александра», после получения грустно, весело. Я плакала от горя на вид великого и несчастного Генделя, разбившегося, осунувшегося, мрачного, который сидел у клавесина, на котором он не мог играть; мне стало грустно при мысли, что его разум угас на службе музыке».

29 августа того же года уважаемый Уильям Харрис пишет жене:

«Я встретил Генделя на улице. Я остановил его и напомнил ему, кто я такой. Если бы вы были на моем месте, это, наверное, позабавило бы на вид его странных жестов. Он много говорил о непрочном состоянии своего здоровья».

Такое состояние тянется семь или восемь месяцев. 24 октября Шефтсбери пишет Харрису:

«Бедный Торговля выглядит немного лучше. Надеюсь, что полностью поправится, хотя виду он был очень расстроен».

Выздоровел до конца, потому что в ноябре он написал свою «Ораторию на случай», а чуть позже «Иуды Маккавея». Но мы видим, над пропастью, он все еще висит. Висит над ним на руках, на грани безумия — это самый здоровый из гениев. И, повторяю, об этих временных изъянах в организме мы узнаем только благодаря случайно открытой переписки.

Конечно, было много других таких писем, о которых мы ничего не знаем. Подумайте об этом и давайте не будем забывать, что спокойствие Генделя занималась этим огромные траты большой энергии. Торговля инертный, флегматичный — это фасад. Кто видит его только с этой стороны, тот никогда его не понимал, никогда не входил в эту душу, взлетающую в порыве энтузиазма, гордости, гнева и радости, в эту душу, иногда охваченную, — да, это правда, — почти галлюцинациями.

Но музыка была для него миной миром, в который он вовсе не хотел допускать повседневных эмоций; когда он отдается ей полностью, это происходит за его пределами, потому что он любит безумие духовидца, — например, когда ему является бог Моисея и пророков, и в псалмах, и ораториях, где сердце дает его опыт в моменты жалости и сострадания, но без тени сентиментальности.

В своем искусстве он был человеком, взирающим на жизнь издалека, с большой высоты, так, как смотрел на нее Гете. Наша современная чувствительность, которая выдает с нескромной угодливостью, смущенный этой высокомерной сдержанностью. Нам кажется, что в этом царстве искусства, недоступных угрюмый случай жизни, царит иногда слишком ровным светом. Это — Елисейские поля: в них отдохнуть от жизни; в них часто сожалеют о ней.

Но нет ли какой-то трогательности в стиле мастера, что полной ясности среди скорбей и оставшегося с лоб без морщин и с сердцем, без забот?

* * *

Такой человек, который жил исключительно ради своего искусства, он был малопригоден, чтобы нравиться женщинам; и он об этом почти не заботился. Они, впрочем, были его самые горячие фанаты и наиядовитейшими противниками.

Английские памфлеты потешались над одним из его обожательниц, пославшей ему, под псевдонимом Офелия, в эпоху его «Юлия Цезаря» лавровый венок вместе с полной энтузиазма поэмой, в которой изобразил его не только самым великим музыкантом, но и самым большим современным английским поэтом.

С другой стороны, именно сослался на светских женщин, с остервенелой ненавистью старавшихся уничтожить его. Торговля и пошел своей дорогой, не обращая внимания на это, как и для других.

В Италии, когда ему было двадцать лет, у него было несколько мимолетных связей, которых след остался во многих его Итальянских кантат. Рассказывают об одном его увлечении, которое, якобы, было в Гамбурге, когда он занимал место второго скрипача в оркестре Оперного театра.

Он увлекся одной из своих учениц, молодая девушка из хорошей семьи, и он хотел жениться на ней, но ее мать заявила, что никогда не согласится на брак своей дочери с каким-то пиликалыциком на скрипке.

Позже, когда мать умерла, а Гендель стал знаменитостью, его знают, что препятствия к браку нет; тогда он ответил, что время уже прошло, и, как говорит его друг Шмидт, который, как романтический немца, любил приукрасить историю, «юная леди впала в уныние, положившее конец ее дней».

Некоторое время спустя в Лондоне был создан новый проект брака с женщиной из элегантного общества: это снова была одна из его учениц, но эта аристократическая дама потребовала, чтобы он отказался от профессии. Торговля в негодовании «порвал отношения, которые могут быть препятствием в его гению».

Хокинс говорит:

«Чувство взаимной связи, было у него очень сильный, и это, безусловно, связано с тем, что он провел всю жизнь холостяком: утверждают, что он не знался с женщинами».

Шмидт, который знал Генделя гораздо лучше Хокинса, опровергает его необщительность, но говорит, что его бешеная потребность в независимости

«она заставила его бояться измельчения, и что он боялся неразрывных пут».

За отсутствие любви, он знал и так держал дружба. Он вдохновил друг к другу трогательные чувства, как это, например, было со Шмидт, покинувшим свою родину и семьи в 1726 году, чтобы следовать за ним, и не оставлявшим его до смерти.

Некоторые из его друзей принадлежали к самым благородным душам тех пор: такой доктор Арбетнот, умный человек, с внешним эпикурейством которого скрывается стоическое презрение к людям, которое он написал в своем последнем письме к Свифту следующие замечательные слова:

«Мир не стоит того, чтобы ради него оставить дыхательных добродетели и чести».

Торговля испытывал также глубокую и благочестивые семейные чувства, никогда не изгладившиеся в нем и переданных им в нескольких трогательных изображений, например — хорошей матери «Островов» или Иосифа.

Но самое прекрасное чувство, чистое, что было в нем, это его страстная любовь. В стране, где в XVIII веке раскрывается великолепный ход на человеческую солидарность, был одним из людей, наиболее преданных заботы о несчастных.

Его щедрость изливалась не только в отношении тех, кого он лично знал, как, например, к вдове его бывшего учителя Цахау, — нет, она все еще широко распространялась на все благотворительные учреждения, и особенно на два из них, близких его сердцу: «Общество помощи бедным музыкантам» и «Помощь детям».

Первое из них было основано в 1738 году группой крупнейших художников в Лондоне, без различия партии, для оказания помощи нуждающимся им и их семьям. Музыкант в пожилом возрасте получил от общества 10 шиллингов в неделю, вдова, музыка — 7 шиллингов. Отмечено также, чтобы они были достойно погребены.

Торговля, как не стеснен был в средствах, он был более щедрым, чем другие. 20 марта 1739 года проводил на благо Общества, оплатив все расходы, «Празднеством Александра» и служил новый концерт органной музыки, специально написанной для этого случая.

См. также:26 октября — день рождения Доменико Скарлатти

28 марта 1740 года, в самые свои трудные дни, вел «Ацисом и Галатеей» малой «Одой св. Цецилии». 18 марта 1741 года дал очень обременительных для себя гала-спектакль «Праздничный Парнас» («Parnasso in Festa») с декорациями и костюмами, а кроме того, еще пять concerti соли выполнялись наиболее известными инструменталистами. Передал Обществу величайший дар, который он когда-либо получал: 1000 фунтов.

Что в Foundling Hospital («приют для найденышей»), основанного в 1739 году одним старым моряком, Томасом Корамом, «призрение и воспитание брошенных детей»,

«можно сказать,

как пишет Мэнуоринг,

— что это место было обязано Генделю устройством и воспитание».

Гендель написал для него в 1749 году свой красивый «Anthem for the Foundling Hospital». В 1750 году он был избран «правителем» (governor) этого убежища, после того, как принес ему в дар орган.

Известно, что его «Мессия» исполнялся в первый раз, так и впоследствии почти исключительно для реализации в рамках благотворительной деятельности. Первое его выступление в Дублине, 12 апреля 1742 года, состоялось в пользу бедных. Доход от концерта в целом была разделена между «Обществом помощи узникам долговой тюрьмы», «Больница для бедных» и «Убежище Мерсера».

Когда успех «Мессии» поселился в Лондоне — не без труда — в 1750 году Гендель решил дать его, что году в пользу «Приюте для найденышей». Даже ослепнув, он продолжает дирижировать ораторией.

С 1750 по 1759 год, год смерти Генделя «Мессия» принес убежищу 6955 фунтов. Торговля запретил своему издателю Уолшу распечатать что-то из этого молельня, в которой первое издание появилось только в 1763 году; оставил убежищу копии партитуры со всеми партиями.

Вторую копию он отдал «Обществу помощи узникам долговой тюрьмы» в Дублине

«с законом, сколько вы хотите использовать для нужд Общества».

Эта любовь к бедным вдохновило Генделю некоторые из самых интимных интонации — как, например, на некоторых сайтах «Foundling Anthem», полных трогательной доброты, или патетическом воззвании сирот и бесприютных детей, очень тонкие и чистые голоса, которые поднимаются, отдельно отмечено, в середине большого хора в «Погребальном антеме», чтобы свидетельствовать о любви покойной королевы.

В списках Общежития упоминается имя маленькой Марии-Августы Торговля, родился 15 апреля 1758 года. Это была девочка-найденыш, которому дал свое имя.

* * *

Любовь была для него истинной верой. В бедных любил Бога.

Кроме того, был малорелигиозен в строгом смысле этого слова, за исключением конца своей жизни, когда потеря зрения лишила его человеческого общества и оставила почти одинок.

Хокинс видел его тогда, в последние три года его жизни, цепким парнем служб в приходской церкви св. в непосредственной близости Сквере, где он

«стоя на коленях, выражая свои жесты и позы наиболее пылкую набожность».

Во время своей последней болезни он говорил:

«Я хотел бы умереть в святую пятницу, потому что тогда надеемся, чтобы соединиться с моим Богом, с моим сладостным Господом и Спасителем в день Его воскресения».

Но в течение своей жизни, когда был полон сил, Торговля почти не исполнял религиозных обрядов. Лютеранин в розждению, по иронии судьбы отвечавший Риму, когда его хотели обратить в католичество, что

«решил умереть в том вероисповедании, в котором он родился, является ли оно истинным или ложным»,

он, однако, не колеблясь, приспособляться к языку богослужения и слыл за довольно неверующего.

Но какая бы не была его вера, обладал религиозной душой и имел высокое понятие о нравственных обязанностях искусства. После первого исполнения «Мессии» в Лондоне заявил один вельможе:

«Мне было бы очень жаль, мистер, если бы я дал людям только удовольствие; моя цель-делать их лучшими».

При жизни

«его моральные ценности были признаны за всех»,

как гордо Бетховен писал о самом себе. Даже в период самых больших споров о нем его прозорливые поклонники чувствовали моральную и социальную ценность его искусства.

Стихи были напечатаны в 1745 году в английских газетах, хвалить чудодейственную силу, с которой музыка «Саула» смягчала скорбь прославлением скорби.

В одном письме от 18 апреля 1739 года в «London Daily Post» говорится, что

«народу, который способен почувствовать музыку «Израиля в Египте», нечего беспокоиться когда бы не было мощного вторжения, направленного против него».

Ни одна музыка в мире не излучает такой силы веры. Это вера, движущая горами, исторгающая, как и жезл Моисея, источник вечности со скалы ожесточенных душ. Вот некоторые страницы оратории, этот крик воскресения, — это живое чудо, Лазарь, выходящий из гроба. Это в конце второго акта «Теодоры» громоносное повеление бога, разражающееся в середине серого сна смерти:

«Восстань!» — это был голос его. И юноша обернулся.

Или еще — в «Погребальном антеме» опьяненный крик, почти болезненное от радости, крик бессмертной души, освобождающейся из телесной оболочки и протягивающей руки к Богу.

Но ничего, по своей нравственной размера не подходит для хора, закончить второй акт «Иевфая». Ничто лучше истории этого творения не может помочь проникнуть в героическую веру Генделя.

Когда он начал писать, 21 января 1751 года, он был в полном здравии, несмотря на свои шестьдесят шесть лет. Он одним ударом, за двенадцать дней, написал первый акт. Никаких следов страха. Никогда еще его дух не был более свободен и почти равнодушным к трактуемому истории.

При создании второго акта, его взгляд вдруг бледнеет. Писание, такой яркий вначале, становится нечетким и дрожащим. Музыка также принимает мрачный характер.

Только что приступил к финальной хор второго акта: «Как неисповедимы пути твои, Господи!» Едва сделал начальные темпы largo с патетическими модуляциями, как вынужден был остановиться. Он отмечает в конце страницы:

«Я до сих пор в пятницу 13 февраля. Не смог продолжить из-за моего левого глаза».

Он делает перерыв на десять дней. На одиннадцатый день отмечает в своей рукописи:

«23 февраля. Мне немного лучше. Возобновил работу».

И он ставит на музыку следующие слова, в которых содержится трагический намек на его собственное несчастье:

«Наша радость переходит в страдание… как день исчезает в ночи».

С трудом, за пять дней — и это он, который еще недавно пять дней не хватало на написание всего акта, — отвечает до конца этот мрачный хор, светящийся в темноте, среди окутывающей его ночью одним из возвышеннейших утверждений веры над грустью. После страниц угрюмых и полных муки несколько голосов (тенора и басы) тихо шепчут в унисон:

«Все, что существует…

Они колеблются одно мгновение, как будто набирают дыхание, а затем все голоса вместе с непоколебимой убежденностью утверждают: …

— ладно».

Весь героизм Генделя и его бесстрашного музыки, дышащий доблесть и веру, стоять вместе в этом возгласе умирающего Геракла.

Ромен Роллан. В книге «Ромен Роллан. Музыкально-историческое наследие», t. 3 – М.:Музыка, 1988

Об авторе

Аида Воробьёвa

Аида Воробьёвa administrator

Оставить ответ