Тихий американец Ратманский

Аида ВоробьёвaАвтор:Аида Воробьёвa
, , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Тихий американец Ратманский

Алексей Ратманский. Фотографии Кэролайн Коул

С тех пор, как Алексей Ратманский попрощался с Большим, в России это уже не работает, но ставит во всех ведущих мировых кинотеатрах: в Ла Скала, Королевском балете Великобритании, Берлинском государственном балете, а в Нью-Йорк Сити балета и балета Сан-Франциско полный рабочий день хореограф.

Но за что его так любят на Западе? За личность или умение приспособиться?

В декабре 2009 года, без малого год спустя, после того, как Алексей Ратманский занял специально созданную под него должность «постановщика в театре» (Artist in Residence) в Американском театре балета, я взялся написать о нем статью на заказ «Сноба». С Америкой России отношения тогда уже заметно ухудшились, но соотечественниками, которые получили признание за рубежом, по инерции еще продолжает гордиться.

Статья планируется масштабная, с портретом Ратманского на обложке, восторженными отзывами бывших и нынешних ок, охами ведущих балетных критиков, сдержанной радостью, учителей и семьи.

Помимо гламурные частью редакции заботит вопрос, почему из всех российских звезд своего поколения, именно в Ратманском на Западе углядели продолжателя дела Баланчина и Барышникова.

Мне предложили найти объяснение тому, как этот ничем не примечательный, когда-то «забракованный» Григоровичем в качестве танцовщика, много лет скитавшийся по провинциальным труппам (и с точки зрения лопающихся от собственного веса бывших имперских столиц Украина и Дания – та же провинция, не говоря уже о Канаде), который в состоянии (или не хочет) за пять лет на посту худрука по-настоящему «быть» в Большом (хотя и админ, как принято сейчас говорить, ресурс, безусловно, наличествовал, а пример того, как они должны распоряжаться, ясно продемонстрировали первые лица в государстве), без связей, без крыши, без испепеляющего взгляда и железного кулака человек сумел совершить столь стремительный взлет на вершину американского балетного Олимпа.

Честно говоря, взялся за дело. Я читал, обзванивал, встречался, он летел из Нью-Йорка в Москву. Он принял участие в попытке, была в гримерных. Он провел три зоны интервью с будущим героем. И после каждого оставалось впечатление, что Ратманский слабый, отбывает из уважения к друзьям, которые за меня попросили, что на все вопросы уже не раз писал, что времени на пустой треп жаль, что ему очень приятно, конечно, поговорим еще, хорошего дня…

Ясности не наступало. Наоборот, чем дальше, тем мне все труднее было его себе допридумывать, дорисовывать. Ведь о человеке всегда приносите ему картину с горы, от чтения и услышал, и после встречи вы ищете только подтверждения своих подозрений.

А это все догадки рухнули, он словно заштриховывал слой за слоем, и в сгущающейся грифельной темноте я видел перед собой уже не человека, а только контур, контур, внешнюю оболочку. Очень приятно, конечно, поговорим еще, хорошего дня…

Мешало отсутствие объединяющей страсти. Хотя мы одного возраста и выросли в одной программе «Время», в мире, который уже десять лет стал его жизнью, я был неофит, неандерталец. Лез в него осторожно, и он сразу это почувствовал.

Для меня балет долгие годы оставался искусства официального, лишенные жизни и смысла, одобренным партией. Обязаловка, на которую водили всем классом, которую надлежало любить, как идеи Ленина, фигурное катание в исполнении Зайцева и Родниной или запуск очередного космического корабля.

Будучи от природы послушен, старался изо всех сил. И преуспел так, что даже находясь в Америке, по-прежнему слепо верить в превосходство советской школы балета над всеми другими школами в мире. Время от времени попадая в театр на классическую постановку, презрительно кривил губы: говорят, что в моем детстве кордебалет так и не наступил.

В общем, ничего у меня не было тогда с Ратманским не вышло. Он выскользнул из всех раскинутых мной сети, и он пошел в свободное плавание. Загадка осталась неразгаданной, материал – то, наша жизнь снова текли параллельно.

Но странным образом балет меня не выпускал, как будто сделана материала, подготовительные работы приворожила к нему, подняла эту таинственную, грязную крылья, за которым вдруг видишь, что все эти батманы, плие и арабески, и перелет обращены к тебе, к тебе говорит, а ты сначала пугаешься, обнаруживает способность их понимать (как если бы он вдруг начал понимать язык птиц, ветра или падающих с лепестков цветка), а потом упиваешься до головокружения.

Не выпускал и Ратманский. Каждый год в Америке о нем говорили и писали все больше и больше, причем степень восторга, постоянно росло. Он давал для этого повод регулярно выпускаемыми новые постановки, отличной трудовой этикой, редкую по нынешним временам возможность иметь к себе разных людей, никого не обижая, ни с кем не ссорясь.

Степень его организации и эксплуатации зашкаливали даже по местным стандартам. По типу он, конечно, Штольц – активный, неутомимый, дисциплинированный.

Производители любят с ним работать, потому что он не срывает сроки и не выходит из бюджета. Солисты – потому что с удовольствием меняет хореографию, на основе их индивидуальных возможностей. Администраторы – потому что добрый, улыбается, не повышает голоса и не требует особого внимания. Журналисты – потому что если это так, согласился на интервью, он не убегает от вопросов, оставляя ощущение искренности и открытости. И самое главное – потому что он говорит понятно, а не сложные вещи простым (т. е. безупречном английском).

За семь лет не простаивал, кажется, ни минуты, летающие из города в город, из страны в страну, не пренебрегая и работой в труппах, явно недотягивающих до его звездного статуса, – в Атланте, штат джорджия, в Майами, штат Пенсильвания. Не говоря уже о пятнадцати (!) новых спектаклях в двух крупнейших нью-йоркских компаний – Американском театре балета и New York City ballet.

В последнее время, что удивительно уже само по себе, потому что это компании-конкуренты, основанные на различных принципах, исповедующие различные балетные техники, культивирующие «своего» зрителя и воюющие за хореографов.

На самом деле их конкуренции за Ратманского в 2008 году все началось. Нью-Йорк Сити балет предложил ему место приглашенного хореографа, с перспективой со временем стать лидером команды. Основанный Баланчиным и нацеленный на экспериментаторский, смелый, ироничный балет, синтезирующий в себе все направления современного танца, театра, казалось, подходил Ратманскому идеально. Но было одно условие: ставить только на сцене, работать только.

См. также:Прекрасная итальянка Россини поселилась в Москве

Несмотря на всю привлекательность предложения, Ратманский отказался. После пяти лет на посту худрука Большого превратиться в придворного хореографа, пусть и по другую сторону океана, не хотел. Тем более, что приглашение на постановки доносились отовсюду.

И здесь возник American ballet theater со встречным предложением: проводить с театром двадцать недель в году, потратив как минимум один спектакль в сезон – или премьера, или новую редакцию уже будут постановки. Свободное время Ратманский мог распоряжаться по своему усмотрению.

Контракт заключили на пять лет: гарантии, что такая система будет работать, не было. Кроме того, никто, в том числе Ратманского, не мог с уверенностью сказать, что он приобрел в балетном мире Нью-Йорка, к которому, конечно, далеко до Большого террариума, но и в нем не обходится без своих подводных течений.

Его первые постановки «На Днепре» Прокофьева и «Семь сонат» на музыку Доменико Скарлатти развеяли все сомнения. Во-первых, залы были полны, и рукоплескали, да и отзывы были восторженные. Во-вторых, хотя и застыли (по своему усмотрению) на встречах с меценатами и членами наблюдательного совета, от которых зависит финансирование, хотя ходил на них, как на партийные собрания, функцию свою выполнял, и всех, которых следовало очаровать, исправное, увлекает.

В 2013 году договор перезаключили уже не на пять, а на десять лет, с сохранением существующих условий. Он закрыл глаза даже на первый очевидный провал – шекспировскую «Бурю» на музыку Сибелиуса, в котором, впрочем, главный удар разбушевавшейся медиастихии взяли на себя костюмы и декорации, хотя и хореографии, однако.

Четко помню растерянного, как будто потерянные на сцене Марсело Гомес в роли Просперо – замечательного, универсального танцора, который в этой постановке была лишь театрально прихрамывать.

А «Спящая красавица» – главная премьера 2015 году – реабилитировала Ратманского в полной мере. Волшебная фантастическая феерия с win-win музыкой Чайковского, костюмы по эскизам Бакста и хореография Петипа была приурочена к семидесятипятилетию American ballet theatre. Во всех смыслах роскошный подарок: не балет, а воплощенное представление о балете, который существует в головах абсолютного большинства американцев.

Праздник красок (у меня было впечатление, что попал в раскрашенную версию «Золушки»), блеск массовых сцен (в роли королевы – жена Татьяна, его правая рука и помощница во всех спектаклях – от соседей рядов было видно, как ревностно и строго отслеживает каждое движение танцоров, строит corps de ballet), мастерски выполненные сольные партии.

Говорят, Алексей Ратманский боролся за сохранение аутентичности, за каждый танец букву, некогда написанный Петипа. С ним спорили, опасаясь, как бы от балета не повеяло нафталином. Он вышел победителем: нафталинового сладкий не ощущалось, но дух былого величия – точно.

На пробах Ратманский в основном молчит. Сидит на стуле и смотрит. Репетиционный зал, как и ожидалось, по всему периметру в зеркалах. И во всех его отражение под разными углами и в разных плоскостях, точно преломленное кристалла или состоящую из нескольких геометрических форм, как на портрете кубиста.

Справа – треугольник скулы, воткнутый острым углом в углубление между плечом и шеей. Это потому, что голова опущена. Прямо – трапеция лица. Это потому, что лоб снесены которые бегают вдоль всего зеркала, перила балетного станка. Слева – анх уха. Это потому, что в мочке блестит золотое кольцо. Я помечаю в блокноте: «Спросить о кольцо», но в итоге забываю.

Перед ним – двое: он и она. Арлекин и Коломбина. Вечная пара из вечного «щелкунчика». Арлекин в черном боди, в черной футболке с надписью Roma и лицо грустного еврейского цадика. Коломбина похожа на Барби в переходном возрасте – в прыщиках и белые колготки. Я небритый человек оперирует одновременно любительской камеры и музыкальной установкой. Который, как оказывается, ежедневная у балета подкладка.

С первыми звуками Чайковского все идут в ход: Harlequin подпрыгивает и переваливается с боку на бок, Коломбина, прокручивая фуэте, уходит своего партнера, человек с камерой подшагивает к ним, чтобы удалить больше, я качаю ногой в такт знакомой мелодии. И только Алексей Ратманский продолжает сидеть, не меняя позы.

– Nice, very nice, – говорит он, когда музыка умолкает, и все вокруг останавливаются. – Рука немного далеко. И ниже ее тянет. Да.

Вдруг оказывается рядом с Арлекином и показывает, на какой высоте следует подавать руку. Для меня разница практически незначительна, но Арлекин, я пытался, с энтузиазмом и энергично кивает головой, а потом, обернувшись в мою сторону, громко шепча, чеканя слова: He is the Best.

Мне не везет: это не настоящая попытка. Просто вносятся коррективы в ранее установленные номера рождественского гала-концерта. Говорят, что, когда он практикует действительно, наблюдать интересно. Он танцует, одновременно снимая с себя камеру. Или падает в кресло, надел наушники и, закрыв глаза (над креслом, как бабочки, остается бегать только руки). Или движется загадочный помощью компьютера в кожаном переплете, где ставит идеи и вклеивает вырезки, где делает эскизы костюмов и рисует гистограммы, линейные, разбитые осями количества музыкальных фрагментов спектакля.

В конце каждого репетиционного дня сладострастно заштриховывает законченные сегменты.

Он вообще правильный, аккуратный, позитивный до зевоты. От детства. Сколько я ни уговаривал его семьи, рассказать анекдот о какой-либо борьбы – ничего. Танцевать под «Кармен-сюита», набросив на плечи шаль, увлекался гимнастикой. Все с них.

Та же история в хореографическом школе: добросовестный, ответственный, разносторонний. Образцово-показательный экземпляр эпохи позднего застоя.

«Не свободен от глупой советского гнета»,

– он скажет, когда я спрошу, что он чувствует себя абсолютно свободным. И действительно, даже сейчас в нем можно угадать тип отличника – с красивым почерком, аккуратными ноутбуков и идеально выполненным домашним заданием. В последний день занятий задали ему быть хорошим. И это всю жизнь стремится.

См. также:Возобновление доступны. «Русские сезоны» в Большом театре

Еще одно замечание. Всегда его преследовать где-то скользко такси, грохочущие подземные поезда, тяжелые автобусы, скрипучие эскалаторы, сверкающие никель лифта, вспарывающие облака «боинги», но сам Ратманский, будучи в них, сохраняет абсолютную недвижимость. Как жизнь, что на сцене он приводит в движение, дает в радостный танец, насыщает грубо и страстно, вне сцены разворачивается только вокруг и внутри него, не задевая видимой для глаз сферы.

Эта беспристрастность сродни холод, листа, сорванного с дерева сильным порывом ветра. Хотя в случае Ратманского трудно однозначно сказать, лист он, дерево или порыв.

Встретить его можно практически везде, хотя везде, где он должен быть (репетиция, премьера, собственной свадьбы, день рождения сына), – и всегда вовремя. Несмотря на постоянную занятость, при встрече производит впечатление человека спокойного, даже слегка рассеяны, как живет случайно, а не по плану. Вот, как говорят, выпала с судьбой в это место в это время, почему бы не наслаждаться медленно?

Прощается тоже без проблем, едва заметно миграция в сторону выхода, всячески давая понять, что я хотел бы остаться, в конечном итоге, но ведь сами видите: подхватило, несет, пардон – обстоятельства непреодолимой силы. В воздухе еще долго будет таять его обезоруживающая, извиняющаяся улыбка.

Алексей Ратманский. Фото Ричард Перри

В своем любимом поношенном пиджачке, надетом на черную футболку, в темных матерчатых штанах и видавших виды кроссовках Алексей Ратманский вписывается в эти декорации идеально. Соответствовать – это вообще один из его коронных навыков. И это происходит само по себе, без каких-либо усилий с его стороны, как изменение цвета у хамелеона.

Среди министров и должностных лиц на правительственном приеме в Кремле выглядит немного должностного лица; среди великосветских львов на вечеринке по случаю открытия очередного сезона AVT – немного светским львом, рассеянным русским аристократом. Кто он не выглядит никогда, так это творец, витающим в облаках, или сноб с кривоватой улыбкой, или диковинной птицей в лосинах и павлиньих перьях (все три особи довольно часто в богемной джунглях Нью-Йорка).

Нет в нем ни позы, ни вызова, ни в описании, ни даже, казалось бы, столь естественного для каждого человека, общественной желания впечатление. Наоборот, делает все, чтобы впечатления НЕ произвести: одевается неярко, говорит тихо, почти не жестикулируя. Постоянно иронизирует над собой (ирония – один из основных элементов его балеты), больше всего боится пафоса и ложной многозначительности.

В отличие от большинства балетных людей не в состоянии четко, лаконично, а иногда, как ни парадоксально, выражать свои мысли.

Ну вот, например:

«В балете не может быть образованным человеком. Это мешает. Нужно быть глуповатым. Тогда будет действительно хорошо танцеваться».

Или:

«Сочинять балет – это как приготовить. Подходишь к доске, берешь ингредиенты, смешиваешь в пропорции. Потом пробуете на вкус. Слишком мало соли – это значит, что вам нужно, подсолить, подперчить…»

Или:

«Каждое слово – это притяжка к смыслу. А балет хорош, что освобождает от необходимости пользоваться словами. Смысл балета – в танце».

Благодаря Ратманского – чистый, очень профессиональный, без примеси политики и скандала. Она отличается не только от россиян в целом, но и от балета россиян, в частности, потому, что за двадцать пять лет, которые прошли с тех пор, как в России перестали приравнивать зарубежный контракт на предательство родины, покорить Запад отправлялись многие представители нашего конвертируемейшего искусства (как сказал мне Ратманский: «Из моего поколения уехали почти все»), но никому еще не удалось выйти на такой уровень.

Быть может, впервые в новейшей истории хореограф из России был признан русскую самобытность и оригинальность, а за свою способность принять западные стандарты, сопоставить их и попытаться объединить в постановках оба направления – школы классического танца и танца модерн.

«Я думаю, что меня вскормило, конечно, что это запретный плод,

– сказал мне в интервью Ратманский.

– Кассеты, которые в начале восьмидесятых здесь с Запада пришел. Они произвели огромное впечатление. Не то, что было вокруг, не то, чему нас учили, а то, что не учили. Потом мне пришлось бежать, огромные прыжки догнать современность».

В начале заучивал движения с кассет, осваивал технику, как танцор, и только со временем начал включать отдельные элементы в хореографии. Ирония его старта частично в том, что Алексей Ратманский никогда не работал «на экспорт», с акцентом на запад, успех, прекрасно осознаю, что по отношению к мировым образцам является эпигоном. Наоборот, он ненавидел западный опыт на восток: он учился, не копировать, не подражать, меньше рассчитывая на признание по всему миру.

Так, подросток с гитарой, мечтающий, чтобы стать виртуозом, бесконечно прокручивает диск Джанго Рейнхардта, пытаясь добиться похожего звучания. Ему не нужны ни зарплата, ни признание. Он мечтает только о том, чтобы приблизиться к своему идолу, но во время работы, незаметно для себя найдет свой стиль.

Конечно, что-то подобное случилось и с Ратманским. Поставив везде, где танцевали, поставив все, что ему доверяли (эстрадных номеров в одноактных балетов), положив на всех (маленьких, непрестижных, областных) сцен, иногда для одного показа, это в какой-то момент (точно – сам не заметил) превратился из подмастерья в мастера.

Все дальнейшее в значительной степени связано с тем, что черты, которые так раздражали многих его коллег в России (трудолюбие, граничащее с трудоголизмом, терпимость к мнению других, уважение к тем, кто ниже по званию, безупречная этика работы, желание учиться, а не учить), на Западе сразу расположили всех в его пользу.

Эта удивительная способность существовать законы чужой культуры, особенно необычные для иностранцев в русском языке. (Как сказал мне в телефонном разговоре Эндрю Льюис, директор Королевского балета Виннипега, где Алексей Ратманский танцевал на основании договора от 1993 до 1996 года: «Я привык иметь дело с русскими, которые всегда говорят «нет», прежде чем сказать «да». А для Алексея слова «нет», как будто и не было».)

См. также:Нина Ананиашвили выступит в Минске в роли балетмейстера-постановщика спектакля «Лауренсия»

Это вечное русское «не» – в результате введенного когда-то Высоцким ироничной формулы «, А также в области балета мы находимся на кривой», которая странным образом укоренилась в российских балетных кругах как абсолютная данность. Все, что не учили (а баланчинскую техники не только не передали, но считали, что враждебные и разрушительные для классической школы), априори относились свысока, как к чему-то второстепенному.

Ратманский признает, что и он не сразу сумел преодолеть в себе такое отношение к современному танцу.

– Потому что это огромные усилия, чтобы наверстать упущенное. И как только человек чувствует (а это именно талант – на уровне подсознания), что нужны огромные усилия, что нужно сломать полностью, тогда, конечно, хочется выбрать путь полегче. То есть: я уже умею то, что умею. Это хорошо. А все остальное-это плохо.

Может, и он не мог переламывать, подумайте о том, что его собственная dance судьба немного более успешно. В 1986-м – в год выпуска из Московского института школы – «успешно» означало для балета только одно: работа в Большом театре. Были там клака и путешествия, московская прописка и закрытые клапаны. Там жизнь как будто встала на рельсы и поехали дальше себе, не требует каких-либо самостоятельных решений.

Но именно в этом году никто из молодых талантов Григоровичу не понравился. Он не взял даже Владимира Малахова, один наиболее ярким и талантливым танцором на курсе. (По словам Ратманского, идеально сложенный Малахов был создан для балета, в то время как все они должны были в поте лица бороться за право войти в профессию.)

В конце концов, Ратманский оказался там, откуда восемь лет назад родители привезли его сделать в хореографическое школе, – в Киеве. Точнее, в Киевском театре оперы и балета, где, несмотря на главные партии ему не светило ничего, кроме быстрой и мучительной карьеры провинциальной звезды со всем набором обид и комплексов, которые этого состояния, как правило, сопровождают.

Дальше вмешались обстоятельства. Советский союз распался, и Украина обрела независимость, театральной зарплаты на жизнь перестало хватать. Но самое главное, что стоит было времени, сдвинуть с мертвой точки застоя, как сразу стало ясно, что продолжать танцевать бывший советский репертуар не можно, а танцевать никто не умеет.

И тогда на гастролях в Канаде, перейдя после одного из выступлений в бар с артистами, виннипегского Королевского балета, Ратманский «закинул удочку» по поводу возможного сотрудничества. Директор труппы, только что кто-то танцора на сцене, отнесся к идее с энтузиазмом. Соглашение немедленно размещены, чокнувшись профессии кружки. А уже утром Ратманскому принес подписать контракт.

Выезд из Киева в Виннипег был, быть может, еще более смелым шагом, чем переезд из Москвы в Киев. В Киеве были родственники, привычным образом, привилегированное положение в театре. Как на это не местная знаменитость.

В Виннипеге не было ничего. Да, а город оказался унылым и мрачным, поразительно анонимно для европейского глаза. Жизнь сузилась до размеров студии, где Ратманский с утра до вечера разучивал новый репертуар, после чего возвращался в крошечную съемную квартиру и, по собственному признанию, «не ложился, а падал на кровать, задрав ноги на стену».

Затем к репетициям добавлен жесткий гастрольный график. Тридцать человек в команде – это значит, все, танцуют все, и вы не можете заболеть, потому что заменить никто.

Когда через десять лет, уже будучи худруком Большого театра, услышит в команде разговоры о том, что это, скажем, произошло, у руля стоит неудачник, хуже, танцор, всю жизнь бивший батманы на забытых богом сценах, Ратманский будет только молча посмеиваться в ответ, прекрасно понимая, что большинство из тех, кто так говорит, сломались уже после первых двух дней упал на его участие в «канадских университетов».

Послушать его – так, все в его жизни было не больше, чем счастливым (или не очень счастливым) стечение обстоятельств, в результате чьих-то (а не его личных усилий. В хореографическое школе дали родители. Танцевать учили учителя. В Киеве после учебы он вернулся, потому что в Большой театр не взяли, а на взятку, чтобы оформить прописку в Москве, не было денег. В Канаду он уехал, потому что появилась возможность, то это значит, хотел попробовать. Дания оказалась сама собой: появлялся в различных театрах Европы, но контракт предложили только в Королевском театре Дании.

Положить начал, потому что понравилось (ну и дополнительный заработок). Как хореограф заметить только благодаря Ананиашвили, которая пригласила в свою антрепризу. Руководство Большим вообще упал, как гром с ясного неба: никогда к этому не стремился. Ну, а Америка … Америка-это вообще черт знает что. Счастье, счастье.

Счастье? Мне кажется это настолько очевидным кокетством, что я даже не имею ничего против.

Наиболее ярким в Ратманском, что он действительно в это верит.

Андрей Арканов, «Сноб»

Об авторе

Аида Воробьёвa

Аида Воробьёвa administrator

Оставить ответ